У меня была кошка — белая, пушистая, с шелковистой шёрсткой. Говорят, её родная бабушка была настоящей ангорской кошкой. Мы звали нашу кошку Пусей.

   Очаровательная была кошечка. Жила она со мной в такой сердечной дружбе, как редко кто из моих животных.

   Целыми часами лежала она, бывало, под лампой на моем письменном столе. Дремала. Время от времени, однако, открывала глаза — а были они синие, как васильки, — и внимательно глядела на меня. Потом вставала, выгибалась в изящную подкову, зевала так глубоко, что видно было её розовое горлышко. И перед тем как снова улечься под лампой, не забывала сказать мне несколько тёплых слов.

   «Слишком много читаешь по вечерам, дорогой мой!» — ласково упрекала меня она и клала свой пушистый хвостик поперёк открытой страницы книги. Или деликатно протягивала лапку и задерживала перо, бегающее по бумаге.
«Хватит этой писанины, — уговаривала она, — пора уже спать. Утро вечера мудренее!»

   У Пуси была одна большая странность. Вы, конечно, знаете, что почти каждый кот или кошка прекрасно умеет ходить по узким карнизам, по крышам. Говорю — почти каждый, потому что Пуся как раз этого сделать не могла. У неё делалось головокружение. И она как камень падала на землю.
   Бедное существо, несомненно, не понимало, почему так получается. И мы тоже сначала не знали, отчего наша Пуся падает то с крыши, то с дерева. Падает тяжело, не по-кошачьи — на лапы, а разбивается. И неделями потом не может встать.

   Когда мы нашли истинную причину, стали стараться не позволять кошке забираться так высоко, чтобы падение могло причинить ей вред.
И всё шло хорошо, пока не пришёл этот май. Помню, что сирень цвела в тот год как сумасшедшая. У Пуси были малыши. Три этакие белые пуховочки на красных лапках, с хвостиками, как спички. Пока котята были слепые, Пуся не отходила от корзинки, служившей ей жильём. Но когда котята прозрели и стали поживее, она начала выбираться на охоту. Ну и забралась однажды на самую верхушку ясеня.

   И упала. Да так неудачно, что не оставалось ничего другого, как только похоронить её под белой розой, которая росла у южной стены нашего дома…
   На этих похоронах была наша маленькая чёрная такса, по имени Муха. Она обнюхала кошку и убежала. Никто не обратил на неё внимания. Надо сказать, что Муха была особа капризная, и, особенно когда у неё бывали щенки, мы предпочитали не вмешиваться в её дела.

   Главное - эта собачонка была ужасно обидчива. Ни с того ни с сего с визгом, лаем, плачем она уходила из дома с таким оскорблённым видом, как будто больше уже никогда не вернётся. Но через несколько часов Муха появлялась на дворе как ни в чём не бывало. И начинала с того, что бросалась на первого встречного.

   Порой она была слаще сахара, а то вдруг, неизвестно почему, жалила, как оса. Словом, дама с капризами.

   Похоронив нашу Пусю, начали мы думать, что же нам делать с сиротами. Кормить из соски? Что ж, можно попробовать. Попытка — не пытка. Правда, маловато было у нас надежды соской выкормить таких маленьких котят. Но не могли же мы оставить маленьких Пусят на произвол судьбы. Идём в сарай, где стояла корзинка Пусеньки. Заглядываем туда… Пусто! Котятами и не пахнет!
   Ай-ай-ай! Скажу вам откровенно, мне стало стыдно. Хорошо же я позаботился о детях моей бедной Пуси — позволил им пропасть! Вот так!..

   Да ещё, признаться, было у меня недоброе предчувствие. Вспомнилось мне, что недавно видел я во дворе Лорда — добермана из дома напротив. Это был пес прожорливый и глупый. Он мог проглотить несчастных Пусят в мгновение ока. Ищем мы на всякий случай котят, перетряхиваем дрова, заглядываем в каждый угол. Ни следа! Гм, что ж делать? Пропали! Решили мы не пускать Лорда даже на порог. И это было всё, что мы могли предпринять, правда?

   Прошла неделя, а может, и больше. Вдруг на дворе появляется Лорд. И направляется прямо к террасе, где Муха в глубокой нише под полом устроила свою детскую в старом ящике из-под гвоздей.

   Муха — к Лорду. Без звука, без предупреждения вцепилась ему в нос.

   Лордишка исчез, словно его ветром сдунуло! А Муха оглянулась на него раз, другой и с достоинством заковыляла на своих коротких ножках под террасу к ящику.
   И только там начался визг. Жалобы, упрёки! Напищалась она, наплакалась вволю и, продолжая ещё скулить от возмущения, приступила к генеральной уборке в детской. Происходило это всегда так. Сначала она осторожно выносила из ящика малышей. Потом перестилала сено и тряпки, которые отовсюду натаскивала — вместо простынь и пелёнок — для своих ребят.

   Вижу, Муха вытаскивает одного пищащего малыша, чёрного-чёрного, как и его мама. За ним — второго. Мы знали, что у неё только двое детей. Вот удивился я, когда Муха снова за чем-то полезла в ящик! Осторожно достаёт ещё кого-то… Киска! Белая киска! Пусёнок! Один, второй, третий!.. Весь выводок. Выходит, когда мы все позабыли о сиротах, Муха о них вспомнила. И приютила их.